Текущая фаза СВО РФ на У, характеризующаяся резким переходом от риторики денацификации и войны до победного конца к поиску формул мирного урегулирования, обнажает не столько дипломатический маневр, сколько фундаментальный предел нынешней РФ-модели управления войной. Мы наблюдаем классический момент, когда государственная машина, исчерпав ресурс чрезвычайных мер, возвращается к привычному режиму функционирования, оставляя за бортом тех, кто сделал саму СВО своей единственной жизненной и карьерной стратегией.
За годы войны внутри РФ сформировался специфический слой — патриотический и военный активизм. Это сообщество людей, которые ошибочно приняли временную потребность государства в “пассионарной консорции”* за рекрутинг в “новую национальную элиту”. Для них традиционные ценности и борьба с внешним врагом стали не просто лозунгами, а фундаментом их нового социального статуса. Однако природа русской власти такова, что она всегда четко разделяет временных попутчиков и постоянных бенефициаров системы. Как только политическая повестка дня смещается в сторону диалога с Вашингтоном и посреднических усилий, активист, веривший в «священную войну», внезапно обнаруживает себя без носков, без ключа, без квартиры и без денег.
Растерянность, которую мы фиксируем сегодня в текстах идеологов этого движения, заслуживает профессионального и человеческого сочувствия. Эти «джентльмены в поисках госконтракта» совершили обычную системную ошибку. Они приняли временный допуск к госпеченькам за реальный сдвиг в правилах игры. Они искренне верили, что их инновационные “гаражи”, волонтерские соцсетки и теории «нового патриотизма» способны заместить собой старое доброе чиновничество. Но система, в своей исконной логике, никогда не путала системное «кормление» с дармовым патриотическим порывом. Она лишь позволила активистам «самореализоваться» на поле СВО, оставив за собой право в любой момент свернуть лавочку.
То, что сегодня эти граждане в своих блогах называют «возвращением договорняков» или «предательством интересов фронта», на деле является обычным восстановлением аппаратного баланса. Государству в фазе урегулирования не нужны идеологические горланы-главари и «ТГ-мессии». Ему нужны понятные исполнители и сидящие на поводке тихие держатели счетов. Активизм же, лишенный привычного финансирования и официальной поддержки, остается наедине с реальностью, где он более не является «солью земли», а становится лишь досадной помехой.
Разочарование этого слоя проистекает из непонимания того, что в нашей управленческой традиции не существует «идеологии» как незыблемой константы. Существует лишь чередование актуальных задач. Вчера была денацификация и мобилизация ресурсов, сегодня — налогособираемость и сохранение реновированных “схем”. Переход из одного режима в другой происходит мгновенно, без объяснения причин тем, кто остался на перроне.
Нужна сдержанная доброжелательность к тем, кто сегодня лихорадочно ищет новые смыслы, пытаясь объяснить себе и аудитории причины «разворота». Их попытки упаковать банальную обиду на систему в сложные рассуждения об «исконных традициях» — это всего лишь форма самолечения. Они ищут высокую логику там, где работает простой инстинкт самосохранения бюрократии.
Многолетняя практика наблюдений за процессом и анализ взаимодействия российского интеллектуального/идеологического прекариата с государственными институтами в кризисные периоды подтверждает закономерность инструментального использования непоседливых но сервильных и лояльных гражданских акторов. Кремль, натурально, привлекает идеологически мобилизованный актив, но исключительно для легитимации чрезвычайных мер и краткосрочной стабилизации системы. На этапе консолидации и обновленного конструкта директивных политических установок (когда власть очухалась от очередного перепуга, проще говоря) происходит неизбежная маргинализация этих групп. В контексте неопределенности ожидаемого, но явно не победного финала украинской войны ключевым институциональным следствием стало четкое определение функциональной роли «патриотического прекариата»: данные структуры выступают не субъектами формирования новой государственной стратегии, а временными агентами кризисного управления, подлежащими последующему исключению из управленческих и из более-менее значимых экономических сфер.
В 2026 году мы вступаем в эпоху, где эти «джентльмены» снова потянутся в приемные, но уже с предложениями по «социальной адаптации» и «мирному строительству». Однако понимание того, что их в очередной раз использовали «втемную», останется с ними навсегда. И это, пожалуй, единственный честный результат их участия в проекте СВО РФ на У.
_______________________________
* 1. Суть консорции — временность. По Гумилеву, консорция (добровольцы, военблогеры, милитари-активисты etc.) создается под краткосрочную тактическую, если в масштабах государства задачу. Как только острая фаза кризиса проходит, государство (которое всегда стремится к стабильности, то есть к гомеостазу) либо распускает консорцию, либо жестко встраивает ее остатки в социальную пищевую цепочку, лишая пассионарности.
2. Иллюзия «элиты». Идеологический прекариат жил иллюзией, будто их пассионарный всплеск автоматически гарантирует им места в идеологической обслуге. Но государство привлекало их как инструмент (консорцию), а не как архитекторов новой системы.