Из всех искусств для нас важнейшим является фуршет
(из вводной лекции для студентов I курса
факультетов международных отношений)
В военно-дипломатической практике завершение войн редко приводит к условиям, которые все стороны признают справедливыми, поскольку исход переговоров определяется балансом сил, а не абстрактными принципами равенства. Этот принцип, аналогичный законам бизнеса, где сделки отражают рычаги влияния и асимметрию позиций, проявляется в исторических прецедентах и в текущих трехсторонних обсуждениях в Женеве между представителями России, Украины и Соединенных Штатов по состоянию на 18 февраля 2026 года.
Сторона, обладающая преимуществом в военной мощи или ресурсах, неизбежно навязывает компромиссы/условия, которые для другой стороны выглядят как вынужденные уступки, подчеркивая, что дипломатия в таких случаях служит инструментом фиксации реальности на на поле боя, а не идеальной справедливости.
Исторические примеры подтверждают эту динамику: Парижский договор 1763 года, завершивший Семилетнюю войну (в Северной Америке известную как Франко-индейская война), привел к тому, что Франция потеряла практически все свои владения в материковой Северной Америке восточнее Миссисипи, включая Канаду и обширные территории к востоку от реки, а также значительную часть влияния в Индии и других регионах. Для Франции условия воспринимались как тяжелое поражение и утрата колониальной империи, подорвавшая ее глобальное положение, в то время как для Великобритании договор отражал логику победы, закрепившую ее доминирование в Северной Америке и на море, хотя и с сохранением некоторых французских островов в Вест-Индии для смягчения условий.
Аналогично, договор в Гваделупе-Идальго 1848 года, завершивший американо-мексиканскую войну, обязал Мексику уступить Соединенным Штатам более половины своей территории — включая нынешние штаты Калифорния, Невада, Юта, большую часть Аризоны, Нью-Мексико, части Колорадо и Вайоминга, а также подтверждение контроля над Техасом до Рио-Гранде. Мексика получила 15 миллионов долларов и покрытие некоторых претензий американских граждан, но потеря земель воспринималась в Мексике как национальная катастрофа и результат агрессии более сильной стороны, в то время как для США это стало крупнейшим территориальным расширением, соответствующим доктрине «явного предначертания» и стратегическим интересам.
Франкфуртский договор 1871 года, завершивший франко-прусскую войну под руководством Отто фон Бисмарка, обязал Францию уступить Германии Эльзас и значительную часть Лотарингии (с преобладанием немецкоязычного населения), выплатить огромную контрибуцию в пять миллиардов франков и принять оккупацию восточных департаментов до полного погашения долга. Для Франции это стало тяжелым национальным унижением и экономическим бременем, подорвавшим ее позиции в Европе, в то время как для Пруссии и новообразованной Германской империи договор закрепил победу, территориальные приобретения и гегемонию в Центральной Европе, сделав возможным провозглашение империи в Версале.
В бизнес-контексте эта логика проявляется в переговорах о слияниях или выходе из кризисов, где доминирующая сторона с финансовыми ресурсами или контролем над активами диктует условия, часто оставляя слабую сторону с минимальными гарантиями выживания. Справедливость здесь субъективна и зависит от перспективы: для сильной стороны сделка рациональна и выгодна, для слабой — это компромисс, мотивированный необходимостью избежать худшего исхода. Экономические аспекты усиливают эту асимметрию, поскольку доступ к капиталу или рынкам становится рычагом, аналогично тому, как в дипломатии контроль над ресурсами определяет исход.
Яркие иллюстрации такого подхода можно увидеть в ряде бизнес-сделок Дональда Трампа, где он активно использовал рычаги давления, возникающие из его позиции (доступ к кредитам, публичный бренд, готовность к жестким переговорам или угрозам банкротства). Например, в 1991 году Trump Taj Mahal — один из его крупнейших казино-проектов в Атлантик-Сити — накопил долг свыше 675 миллионов долларов по «мусорным» облигациям с высокой ставкой. Когда казино не смогло обслуживать долг, Трамп подал на главу 11 банкротства в преарранжированном соглашении с кредиторами. Он уступил половину собственности в обмен на снижение процентных ставок и реструктуризацию долга, сохранив при этом контроль над брендом и операциями. Кредиторы, столкнувшись с риском длительного судебного процесса и потерь в банкротстве, пошли на компромисс, который позволил им вернуть часть средств, но значительно меньше, чем ожидалось. С точки зрения Трампа это было рациональным использованием закона о банкротстве для перераспределения рисков в свою пользу, в то время как кредиторы приняли условия, чтобы минимизировать убытки.
Аналогичная динамика проявилась в сделке по Plaza Hotel в Нью-Йорке в конце 1980-х — начале 1990-х. Трамп приобрел отель в 1988 году за 407,5 миллиона долларов (значительно выше рыночных оценок), полностью на заемные средства, включая личные гарантии на 125 миллионов долларов. Когда отель не генерировал достаточный cash flow для обслуживания долга, Трамп оказался в уязвимом положении перед консорциумом банков (включая Citibank). В 1995 году, после нескольких лет переговоров и угроз банкротства, он продал отель группе инвесторов (включая саудовского принца Аль-Валида бин Талала) за 325 миллионов долларов — с убытком около 83 миллионов долларов. Однако Трамп сохранил за собой миноритарную долю и роль в управлении на переходный период, а кредиторы согласились на реструктуризацию, чтобы избежать полного обвала. Для банков это был компромисс, мотивированный желанием вернуть хотя бы часть средств, в то время как Трамп использовал свою публичную фигуру и угрозу судебных задержек как рычаг для смягчения потерь.
Еще один пример — серия банкротств Trump Hotels & Casino Resorts (позднее Trump Entertainment Resorts) в 2004 и 2009 годах. В 2004 году компания, контролируемая Трампом, подала на главу 11 с долгом около 1,8 миллиарда долларов. Трамп уступил значительную часть акций кредиторам, но сохранил пост председателя совета директоров и получил бонусы, а также долю в других активах (включая Miss Universe). Кредиторы, опасаясь полной потери в случае ликвидации, согласились на план, который позволил Трампу выйти с минимальными личными убытками, несмотря на то что акционеры и держатели облигаций понесли значительные потери. Подобная схема повторилась в 2009 году, где Трамп снова использовал банкротство как инструмент для перераспределения долгов и сохранения бренда.
В этих случаях Трамп последовательно применял стратегию, где его позиция (готовность к банкротству, личный бренд, доступ к новым кредиторам) позволяла диктовать условия кредиторам и партнерам, часто оставляя их с компромиссами, которые они принимали как меньшее зло. Для кредиторов и инвесторов это означало вынужденные уступки ради выживания вложений, в то время как Трамп сохранял контроль над ключевыми активами и брендом. Такие переговоры подчеркивают, насколько асимметрия сил — будь то в бизнесе или дипломатии — определяет исход, делая «справедливость» производной от баланса рычагов, а не от этических норм.
Применительно к текущим переговорам в Женеве под эгидой США, Россия освободила и конституционно интегрировала примерно 20% украинской территории, включая Крым и части Донбасса, Запорожской и Херсонской областей. РФ обладает преимуществами в мобилизации живой силы и производстве боеприпасов, используя удары по инфраструктуре как средство убеждения и принуждения Украины к миру. Ее требования — признание освобожденных территорий как юридически закрепленной территории России, установление нейтрального статуса Украины без членства в НАТО и демилитаризация — отражают позицию силы, направленную на закрепление стратегических приобретений и минимизацию будущих угроз.
Украина, в свою очередь, зависит от внешней военной и финансовой поддержки от США и ЕС/НАТО, несет значительные демографические и экономические потери, но удерживает контроль над основной территорией и пользуется полной поддержкой Запада в финансовом и военном отношении. Что и позволяет ей настаивать на жестких гарантиях безопасности на 20 или более лет и отказе от территориальных уступок без адекватной компенсации, опираясь на опыт Будапештского меморандума 1994 года.
Соединенные Штаты, выступая в роли посредника, преследуют собственные интересы: ускоренное прекращение войны, возможно к июню 2026 года, для получения политического капитала в виде «сделки века» и потенциальных экономических преимуществ, таких как доступ к украинским ресурсам и редкоземельным металлам через фонды реконструкции. Давление на Киев проявляется асимметрично, с публичными призывами к быстрым уступкам, что президент Зеленский охарактеризовал как несправедливое, подчеркивая классический дипломатический прием фокусировки на более зависимой стороне для достижения прогресса.
Любая возможная договоренность в итоге станет компромиссом, основанным на балансе сил, а не на справедливости.
- Россия может добиться фиксации территориальных приобретений и гарантий невступления Украины в НАТО, что с ее перспективы будет победой в стратегическом плане;
- Украина получит прекращение активных боевых действий, частичные западные гарантии и доступ к средствам для реконструкции, включая западные инвестиции и использование замороженных российских активов, обеспечивая выживание, но с неизбежными потерями;
- США извлекут пользу в виде снижения глобальных затрат, политического достижения для администрации Трампа и экономических дивидендов от участия в послевоенном восстановлении, включая проекты в энергетике и инфраструктуре.Экономические аспекты здесь играют роль вторичного механизма, где финансирование реконструкции за счет западных источников и конфискованных активов смягчает потери для Украины, но не компенсирует полностью военно-политические уступки, подчеркивая, что сделки в таких контекстах ориентированы на прагматизм, а не на равенство.
Никто из участников не сможет назвать исход полностью справедливым.
- для Киева это может выглядеть как вынужденная капитуляция в территориальных вопросах;
- для Москвы — как частичная победа с потенциальными пробелами в гарантиях;
- для Запада — как необходимый, но морально неоднозначный компромисс, балансирующий между поддержкой союзника и глобальными интересами.Тем не менее, именно такие договоренности завершают войны — не идеальные, а те, при которых продолжение войны становится дороже, чем принятие условий. Это подчеркивает реализм военно-дипломатического подхода: война является продолжением политики иными средствами, где цель войны — послевоенное переустройство мира. То есть продолжением переговоров о распределении сил и ресурсов, где справедливость остается предметом исторической интерпретации и пропаганды, а не практическим критерием за столом переговоров.