X

Реализм и утопия в сериале «Прослушка»

Давайте обратимся к менее литературному и более конвенциональному жанру или поджанру массовой культуры — детективу. Отсутствие сонных английских городков и деревень, замкнутых декораций и приходов, очевидно, сделало (более старую) практику детектива английского типа едва ли переносимой на американскую почву. Мы также должны упомянуть сужение спектра мотивов для важнейшего ингредиента — убийства. Существовал не только набор причудливых мотивов, их также могла расследовать пестрая когорта частных детективов, вид, практически вымерший сегодня. Социальная респектабельность, то есть возможность скандала и ущерба от него; семейная структура и династическая или клановая система; всевозможные страсти и навязчивые влечения от ненависти и мести до других сложных психических механизмов — вот лишь некоторые из интересных источников мотивации, которые в современном обществе становятся все более иррелевантными в силу вседозволенности, непрерывного лишенного корней движения и пострегионализма, исчезновения индивидуализма, чудаковатых эксцентриков и людей с навязчивыми идеями, короче говоря, ввиду растущей одномерности общества. Так, сегодня умножение числа потребительских ниш и дифференциация «стилей жизни» парадоксальным образом сочетается с тем, что все сводится к бирке с ценой, а мотивации сводятся к чисто финансовым: деньги, которые были интересны разнообразием способов их получения, теперь стали крайне скучными в качестве универсального источника действия. Вездесущее слово жадность во всех национальных политических словарях с недавних пор маскирует эту плоскую мотивацию, в которой нет ничего от страстности и обсессивности прежних социальных влечений и старой литературы, которой они служили источником. Между тем психологическое измерение было радикальным образом редуцировано, возможно, отчасти в силу распространения денег как мотивации на все случаи жизни, возможно, также в результате близости, связанной с универсальной информацией и коммуникацией и угасанием индивидуализма. В другом месте я уже отмечал, что всеобщее коммуникативное равенство, которое Юрген Хабермас (в своей «Теории коммуникативного действия» 1984 года) ассоциирует с распространением нового вида разума, также приводит к расширению спектра понятных нам поступков, которые раньше считались патологией, редкими психическими состояниями и жестами, лежащими за пределами дозволенного, — теперь все они становятся человеческими, слишком человеческими, так что сама категория зла или аб­солютной инаковости тоже резким образом сузилась. Тот факт, что организаторы Холокоста были простыми бюрократами, ко­нечно, лишает их образ носителей абсолютного зла убедитель­ности. Тот факт, что большинство патологий, скорее, жалкие и провинциальные, чем пугающие, является триумфом разума и либеральной терпимости, но также потерей для тех, кто все еще цепляется за в некотором роде старомодную этическую бинарность добра и зла, против которой мне уже доводилось вы­сказываться. Ницше был, возможно, лишь наиболее категорич­ным пророком, когда продемонстрировал, что эта бинарность — не более чем отзвук той инаковости, которую она одновременно стремится произвести: добро — это мы сами и такие люди, как мы; зло — другие люди в их радикальном отличии от нас (лю­бого типа). Но в сегодняшнем обществе по самым разнообраз­ным (возможно, даже позитивным причинам) исчезает разли­чие, а вместе с ним и само зло.

Это означает, что мелодраматический сюжет, лежащий в ос­нове массовой культуры (вместе с любовным романом), стано­вится все труднее поддерживать. Если зла больше не существует, то невозможны и злодеи. А чтобы деньги оставались интерес­ными, все должно приобретать какие-то гигантские масштабы баронов-разбойников или олигархов, для которых, разумеется, драматических возможностей сегодня все меньше и чье присут­ствие в любом случае придает традиционным сюжетам полити­ческий оттенок, неудобный для массовой литературы, стремя­щейся игнорировать политику. (Или же, когда она обращается к политике, мы начинаем спрашивать себя, а не произошло ли что-то с самой политикой. Царству Цинического Разума, поми­мо прочего, свойственно повсеместное распространение лишен­ной иллюзий убежденности в коррумпированности политики в целом и ее соучастия в финансовой системе и коррупции в ней. То есть, в сущности, по определению это универсальное цини­ческое знание, кажется, больше не несет в себе никаких проект­ных политических последствий.)

Таким образом, здесь мы имеем две сходящихся проблемы. С одной стороны, повторение старого мелодраматического сю­жета становится все более утомительным и его все труднее под­держивать. С другой — материал или содержание для подобной формальной практики становится одномерным: зло в социаль­ном плане исчезает, злодеи наперечет, все люди одинаковые. Ав­торы, создававшие утопии, уже сталкивались с проблемой воз­можности литературы в идеальном мире; теперь она есть и в на­шем неидеальном мире.

Related Post

Это объясняет, почему злодейство в массовой культуре было сведено к двум одиноким уцелевшим представителям ка­тегории зла. Эти два представителя настоящей антисоциально­сти — с одной стороны, серийные убийцы, а с другой — терро­ристы (в основном обладающие религиозными убеждениями, поскольку этническая принадлежность стала отождествлять­ся с религией, а светские политические протагонисты вроде коммунистов и анархистов, похоже, теперь отсутствуют). Все остальное в сексуальности или так называемой мотивации страстью уже давно было одомашнено: все это, от садомазохиз­ма до гомосексуализма — за частным исключительным случа­ем педофилии, — мы классифицируем как своего рода подгруп­пу или подвозможность внутри большой категории серийных убийц (которым преимущественно, хоть и не всегда, приписы­ваются сексуальные мотивы). Верно, что в случае виновников массовых убийств, как в Колумбине, мы начинаем склонять­ся в сторону политического. И здесь вновь появляется образ террориста, описываемый, однако, в категориях радикальной инаковости веры и религиозного фанатизма, поскольку ниче­го другого не остается. Если мы действительно понимаем тер­роризм как чисто политическую стратегию, связанное с ним волнение некоторым образом испаряется, и мы можем препо­ручить его дебатам о Макиавелли, о политической стратегии и тактике или об истории.

Фредрик Джеймисон
Реализм и утопия в сериале «Прослушка», Логос №3 (93)

Связанные записи