Франция в состоянии войны

Франция, всё ещё приходящая в себя от побоища, произошедшего на улицах Парижа в пятницу, провела во вторник сотни полицейских рейдов после 160 таких же операций в понедельник, что привело к обнаружению большого количества оружия, включая гранатомёт, автомат Калашникова и бронежилет.

Французские власти всё ещё не знают, сколько человек участвовало в нападениях и при том, что подозреваемый «разработчик» Абдельхамид Абаауд недосягаем, в Сирии, полиция пытается найти Салаха Абдесалама, который якобы помогал с логистикой и арендовал чёрный Фольксваген Поло, использованный теми, кто штурмовал концертный зал Батаклан.

Конечно, рейды – просто безумная попытка отследить и нейтрализовать всё и вся до того, как случится что-то ещё. Как сказал премьер-министр Мануэль Вальс на радио France Inter, «мы не знаем, есть ли соучастники в Бельгии и Франции... мы всё ещё не знаем количество людей, принимавших участие в нападениях».

Read More

Операция под чужим флагом: паспорт, «найденный» рядом с террористом-смертником, был «явной фальшивкой»

Вчера, когда мы объясняли, как разворачивались события во Франции в течение 48 часов, – как мы предсказывали два месяца назад (по иронии судьбы пост наш появился 11 сентября 2015 года) – мы комментировали странно неожиданную находку неповреждённого сирийского паспорта рядом с телом одного из террористов-смертников; Греция заявила, что паспорт принадлежал сирийскому беженцу, въехавшему в страну через Лерос 3 октября, откуда он далее проследовал в Париж.

map-athens-to-france

В частности, мы говорили: «признаём, что мы не специалисты, чтобы разобраться в деталях, или даже в основном, о тех «взрывах смертников-террористов 101», но неужели брать паспорт с собой, когда событие станет для тебя последним, настолько необходимо, особенно когда этот паспорт представляет собой такую явную, неопровержимую улику?»

Следующая картинка лучше всего передаёт идиотизм любого, кто на самом деле верит в то, что смертник-террорист возьмёт настоящий паспорт, когда идёт на последний в своей жизни шаг.

Вскоре после этого пришёл черёд Сербии присоединиться к негодяю «сирийскому беженцу», когда сербская газета Блик опубликовала фото якобы сирийского паспорта, принадлежавшего 25-летнему Ахмеду Алмохамеду, заявив, что он въехал в страну 7 октября, через 4 дня после прибытия на Лерос, стремясь получить статус беженца в Сербии.

passport

Затем греческая газета Protothema сообщила, что он путешествовал вдвоём с ещё одним мужчиной, Мохаммедом Альмухамедом, и опубликовала фото якобы их документов.  The Guardian предложила следующую карту передвижений Ахмеда по Европе:

passage

А несколько часов назад история сделала ещё более сюрреалистический разворот, когда мы узнали, что – по данным и французских, и американских источников – паспорт был «явной подделкой».

Read More

Путин и глобальная проекция русской силы

Решил вот размять пальцы и рассмотреть невоенный аспект появления контингента русских войск в Сирии. Давайте немного отслюним календарь назад.

Народ России примерно с середины 2013 года воспринимает Путина исключительно как военного вождя. Не как экономиста, не как юриста, не как чекиста, а именно как Верховного Главнокомандующего. Сам Путин охотно и органично в эту роль вписался и публично демонстрирует своё благодушное отношение к фото- и телесессиям military-style.

Для страны, где каждый нищий в метро выбирает спизженный камуфляж в качестве рабочей одежды, и соответствующая экипировка имеется у любого мало-мальски уважающего себя самостоятельного мужика, это идеальный визуальный образ.

Ну, и не надо забывать, что даже на уровне анекдотов, в бытовой жизни, граждане России всё больше исходят из констатации «ну, так это, наелись мы колбасы». Граждане России не забыли, что Красная Армия всех сильней и «мы прошли с тобой полсвета, если надо – повторим».

Надо сказать, что для реанимации и дальнейшего поддержания высочайшего и совершенно добровольного уровня мобилизационной готовности российского общества большие усилия приложили сопредельные страны. Балтия, Украина, Беларусь, в известном смысле, и, натурально, бывшие союзники по Варшавскому договору – Польша, Чехия, Болгария, Румыния.

С усердием, достойным лучшего применения, вожди этих восточноевропейских республик не жалели политических усилий, направленных на то, чтобы у большого количества граждан России возникло желание хорошенько встряхнуть за шкирку «мир спасённый, мир вечный, мир живой». Не по злобЕ, конечно. А просто за то, что этот восточноевропейский мир начал жидко, но обильно срать на могилы Серёжки с Малой Бронной и Витьки с Моховой.

То есть, согласно доминирующему сейчас общественному мнению, России открыто стали выказывать неуважение. А в пацанской и живущей по понятиям Великой России уважение – это валюта покрепче доллара. И я даже не знаю, как назвать людей, рассчитывавших, что Россия не потребует уважения снова. А, знаю! Дебилы, блядь!

Разумеется, Путин, как давно чаемый русский национальный лидер планетарного масштаба, эти тенденции просёк.

Не, ну а вы бы не просекли? Маечки, трусики, ленточки, «деду за Победу», пацанские базары за интернациональный долг, дни ВДВ, ВМФ, пограничников – они вам ничего не подсказывали? Ну, так, интуитивненько? Разумеется, подсказывали. То есть накал патриотизма всё повышался, а патриотизма без апеллирования к военной славе и успехам не бывает. Не зря же военно-патриотическое воспитание называется сначала военным, а потом уж патриотическим.

В общем, Россия уже в 2013 году ментально и физически была готова вломить кому-нибудь пизды. Поначалу казалось, что вот тут-то как раз очень вовремя подвернулась Украина со своей хунтой.

Появление России на Чёрном море было полностью в духе екатерининских орлов: #Крымнаш, вежливые люди, зелёные человечки, бегство украинской армии без единого выстрела.

Потом восстал Донбасс, пошли гуманитарные конвои, добровольцы, Военторг, и котлы, котлы, котлы… Но тут оказалось, что Путин Украину пожалел.

Я не знаю, почему. Может, никогда и не узнаю. Могу предположить, что он, как ни банально, не захотел убивать блудного сына, которого ещё можно будет принять и простить.

Нельзя сказать, что русское общество безоговорочно поняло и приняло позицию Путина. #Путинслил – всё ещё довольно частый хэштег в Рунете. Да и Украина подвела, прямо скажем. Украина уже два года, исходя соплями и слюнями, решает: «плакать или драться?»

В общем, у страны России и её граждан осталось тяжёлое чувство лёгкой недосказанности. Так мы будем снимать кино или не будем снимать кино? Этот вопрос нельзя было оставить без ответа или отмахнуться от него, швырнув обществу натёртый тракторными гусеницами пресловутый пармезан. Накопленную силу и военно-патриотический настрой требовалось быстро и точечно спроецировать вовне.

Ничто так не повышает авторитет страны в мире, как её способность осуществлять проекции силы в глобальном масштабе. И Путин просто оседлал чётко структурированный и сложившийся тренд, посадив позади Обаму (для картинки).

Сирия, с её затянувшейся гражданской войной и чётко обозначенным противником - ИГИЛ/ISIS, понятным даже общественному мнению Запада, пришлась как нельзя кстати.

И боевые эскадрильи путинских соколов поднялись в воздух.

Ну, как-то так, девушки.

P.S. Про путинских соколов не я придумал. Это сейчас практически официальный термин СМИ России.

О врагах трудящихся Белоруссии

Из выступления прокурора БССР С.Я. Новика на Всесоюзном совещании прокуроров союзных и автономных республик, краев и областей. 22 мая 1938 г.

Вчера т. Вышинский в своем докладе вскрыл все недостатки, которые имели и, к сожалению, продолжают иметь место в нашей прокурорской работе, и вместе с тем т. Вышинский наметил конкретные пути по исправлению этих недостатков. Я хочу в пределах своего регламента рассказать совещанию, как мы ликвидировали последствия вредительства в системе прокуратуры БССР. Известно, что в прокуратуре БССР долгие годы орудовали враги народа, как-то: Шарангович, Удрис, Кузьмин и др. Эти враги народа путем массовых репрессий старались вызвать недовольство против Советской власти, и основная тактика этих врагов заключалась в том, чтобы путем массовых репрессий, главным образом, колхозного и деревенского актива вызвать недовольство против Советской власти. Одновременно эти враги вели такую тактику, чтобы не разоблачать врагов, которые самым грубым образом нарушали социалистическую законность и даже после известного Лепельского дела, враги народа, которые долгие годы орудовали в системе руководства БССР и никаких мер не принимали для того, чтобы вскрыть все преступления, которые были у нас в Белоруссии.

После обновления руководства мы взялись за ликвидацию последствий вредительства. В соответствии с приказом Прокурора Союза ССР и НКЮ СССР мы пересмотрели все дела, связанные с осуждением колхозного и деревенского актива. Я позволю себе привести некоторые цифры, и эти цифры ярко покажут то, что в результате вражеской работы, которая была проделана в БССР, немало принесено вреда трудящимся БССР.

Из просмотренных таких дел примерно 60 970 дел, приговоры по которым мы сейчас отменили, вовсе прекратили в отношении 5465 дел, т.е. 8,9%; приговоры изменены в отношении 3,5%, возбуждено ходатайством перед ЦИКом БССР о снятии судимости в отношении 60% осужденных, из этого количества отменены и дела отправлены на доследование — 1%. Таким образом, вы видите, товарищи, что из этого количества, которое я привожу, здесь всего только правильно осужденных было 27%, остальные 63% пострадали совершенно невинные люди, которые были осуждены, и здесь, несомненно, враги очень много натворили трудящимся Советской Белоруссии.

Можно было бы привести целый ряд примеров, которые показывают, что судили совершенно невинных людей. Я, к сожалению, не в состоянии, в силу того, что ограничен регламентом, этого сделать, но, во всяком случае, сейчас мы провели значительную работу в области пересмотра всех этих дел, которые были вредительски рассмотрены.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы Том 5. 1937—1939. Книга 2. 1938 – 1939. Москва РОССПЭН 2006.

Обещанная аналитическая хуйня

Украинский Тарас и белорусская бульба

В этом тексте я рассматриваю не причины, а последствия. Украинских причин мне не понять, потому что я просто не в теме. Выскажу только предположение, что массовые акции вначале планировались как инструмент борьбы между организованными преступными группировками, которые формируют нынешнюю украинскую элиту. Когда мозговой ресурс для комбинационной игры иссяк, ОПГ перешли к привычным методам разборок.

Технологически украинский Майдан в своей стартовой фазе был организован безупречно, я про эти схемы рассказывал неоднократно, и повторяться не буду. Мне также похуй политическая судьба Януковича и украинского правительства – все эти отставки, импичменты и прочая мутотень с последующим гипотетическим Кличко в роли европеизированного диктатора переходного периода и десятком «умных евреев при киевском генерал-губернаторе» в качестве новой демократической власти.

Вообще, я полагаю, что в Киеве толпа под контролем. С одной стороны её сдерживают полицейские силы, которые, если что, будут пИздить (доказано практикой, что бы там не говорили). С другой – сами организаторы массовых акций, которые явно не желают, чтобы демонстранты, например, вдруг ломанулись штурмовать киевский СИЗО и освобождать Тимоху (а ведь это первая и самая естественная поведенческая реакция неуправляемой толпы). То есть логика поведения толпы, как неуправляемой силы, не действует на практике – нет погромов и грабежей.

Таким образом, команды «валить Януковича!» пока не было. Идёт обычное силовое принуждение по принципу «за рога и в стойло». Именно поэтому ЕС дал внятный сигнал устами анонимного дипломата: «Евросоюз занимает нейтральную позицию, но считает, что ответственные за чрезмерное применение силы должны понести наказание. Если этого не сделает руководство страны, у Евросоюза есть свои средства, включая возможность введения запрета на въезд в европейские государства». Экстренную сходку по Украине в Брюсселе, как вы знаете, собирать не стали. Собственно, это всё, что можно сказать о происходящем в Киеве в первой, так сказать, аппроксимации.

Парадокс, но события на Украине весьма благоприятны для Беларуси. Хотя бы, потому что они позволяют уже сейчас набросать политический сценарий Минска для 2015 года.

Главным фактором пятых президентских выборов в Беларуси станет клиническая форма фобии на любые публичные проявления политической активности. Для белорусской оппозиции сортирная дыра возможностей закроется сразу после окончания ЧМ-2014 по хоккею с шайбой. Как только из Беларуси свалит последний аккредитованный на хоккее западный репортёр, на всех пикетах и перформансах можно ставить жирный крест. Про митинги нехуй и говорить.

Поскольку избирательные технологии в классическом виде в Беларуси в ходе предстоящей кампании применяться не будут, произойдёт окончательное обнуление государственных СМИ, как инструмента предвыборной агитации и пропаганды. Их задача сведётся к тому, чтобы транслировать количественные показатели избирательной кампании и выдать итоговые цифры.

Произойдёт дальнейшее идеологическое сближение Минска и Москвы. Почвой для него станет воинствующий антимайданизм, наведение порядка и дисциплины, укрепление властной вертикали, духовности и актуализация антизападной риторики, вот это вот всё.

Вместе с тем, возможное появление на Украине «коллективного Ющенка» даст Беларуси шанс возобновить закулисные шашни с европейцами при участии антирусских посредников (эти шашни после ухода Саакашвили практически прекратились). Однако именно в этом случае для белорусского экспорта на Украину пиздец особенно близок.

Таким образом, внутриполитическое белорусское поле для манёвра будет размером с играющее очко чуть более чем полностью. Публичную политику выжгут даже из привычного уютного мирка социальных сетей. Внешняя политика перейдёт в стадию тяжёлого неоперабельного метеоризма. А про экономику нехуй и говорить.

Прошу рассматривать всё вышеизложенное как оптимистическую ноту.

Размышления о еврейском вопросе

Антисемит готов согласиться, что евреи умны и трудолюбивы, он даже признается, что в этом смысле он будет послабее. Такая уступка ему ничего не стоит: эти качества он просто «выносит за скобки». Или, вернее, они входят в его подсчет с отрицательным знаком: чем больше у евреев достоинств — тем они опаснее. Что касается самого антисемита, то он на свой счет не заблуждается. Он знает, что он человек средних способностей, даже ниже средних, и в глубине души сознает: он — посредственность. Чтобы антисемит претендовал на индивидуальное превосходство над евреями, таких примеров просто нет. Но не надо думать, что он стыдится своей посредственности, напротив, он доволен ею, он сам ее выбрал, — я говорил об этом. Этот человек боится какого бы то ни было одиночества, будь то одиночество гения или одиночество убийцы. Это человек толпы: уже и так трудно быть ниже его, но на всякий случай он старается еще пригнуться, боясь отделиться от стада и оказаться один на один с самим собой. Он и стал-то антисемитом потому, что не может он существовать совсем одинокий.

Фраза: «Я ненавижу евреев», — из тех, какие произносят только в группе; произнося их, говорящий как бы вступает в некие наследственные права, вступает в некий союз — в союз посредственностей. Здесь стоит напомнить, что признание собственной посредственности совсем не обязательно ведет к скромности или хотя бы к умеренности. Совсем напротив, посредственность страстно гордится собой, и антисемитизм — это попытка посредственностей возвыситься именно в этом качестве, создать элиту посредственностей. Для антисемита ум, интеллигентность — признаки еврея, и он может совершенно спокойно презирать их наравне со всеми прочими еврейскими достоинствами: подобными эрзацами евреи пользуются для того, чтобы заменить ту спокойную посредственность, которой им вечно не хватает.

Настоящему французу с глубокими деревенскими, народными корнями, несущему в крови традиции двадцати веков, впитавшему мудрость предков и блюдущему издревле установленные обычаи, интеллигентность ни к чему. Его нравственность основана на усвоении того, что наслоилось после сотни поколений, трудившихся надо всем, что их окружало, — то есть на собственности. Но само собой понятно, что речь тут идет о собственности унаследованной, а не приобретенной. Антисемиту чужд сам принцип многообразия форм современной собственности: деньги, акции и т.п. — это все абстракции, порождения ума, нечто относящееся к сфере абстрактного семитского интеллекта. Акция не принадлежит никому, потому что может принадлежать любому, и потом, это только символ богатства, а не конкретное имущество. Антисемит понимает только один тип примитивного, территориального приобретения, основанный на поистине магическом отношении владения, в котором предмет владения и владелец связаны узами мистической сопричастности. Антисемит — поэт землевладения. Оно преображает владельца и одаряет его особой, конкретной чувствительностью. Разумеется, это чувствительность не к вечным истинам и не к всечеловеческим ценностям: всечеловеческое — это объект умозрительный, это — еврейское. А сие тонкое чувство улавливает как раз недоступное умственному взору. Иными словами, принцип антисемитизма в том, что конкретное владение неповторимым объектом магическим образом создает чувство этого объекта. Моррас уверяет, что строчку Расина:

И мне предстал Восток постылым и пустым[

еврею никогда не понять. Почему же я, — я, посредственность, способен понять то, что не может охватить самый просвещенный, самый проницательный ум? А потому что Расин — мой. И Расин, и язык, и земля. И пусть еврей говорит на этом языке лучше меня, пусть он лучше знает синтаксис и грамматику, пусть он даже писатель — это ничего не меняет. Он на этом языке говорит каких-нибудь двадцать лет, а я — тысячу! Литературность его абстрактна, выучена, а мои ошибки в родном языке — конгениальны языку. Все это очень напоминает филиппики Барреса против коммерческих посредников. Чему тут удивляться? Разве евреи не играют в обществе роль посредников? Все, чего можно достичь умом или деньгами, мы им разрешаем, все это ерунда, у нас идут в счет только иррациональные ценности, и вот этих-то ценностей им не видать никогда! Таким образом, антисемит с самого начала фактически погружается в иррационализм. Он относится к еврею, как чувство к разуму, как единичное к всеобщему, как прошлое к настоящему, как конкретное к абстрактному, как землевладелец к владельцу движимого имущества. А между тем многие антисемиты, возможно даже — большинство, принадлежат к мелкой городской буржуазии; это функционеры, служащие и мелкие дельцы, ничем вообще не владеющие. Но как раз участвуя в травле евреев, они неожиданно узнают вкус этого чувства собственника: изображая евреев грабителями, антисемит ставит себя в завидное положение человека, который может быть ограблен, и поскольку грабители-евреи хотят отнять у него Францию, то именно Франция — его собственность. Итак, он выбрал антисемитизм как средство реализовать себя в качестве собственника. У еврея больше денег, чем у него? — тем лучше: деньги — это еврейское, и антисемит готов презирать деньги, как он презирает ум. Землевладелец из провинции и крупный фермер богаче его? — не имеет значения: ему достаточно разжечь в себе мстительный гнев против еврейских грабителей, и он немедленно почувствует, что у него в руках вся страна. Настоящие французы, истинные французы — все равны, потому что каждый из них единолично владеет всей Францией.

Я также назвал бы антисемитизм снобизмом для бедных. В самом деле, большинство наших богатых скорее используют антисемитские страсти, чем предаются им: у них есть занятия поинтереснее. Антисемитизм распространен в основном среди представителей средних классов — и именно потому, что они не владеют ни дворцами, ни домами, ни землей, а только наличными деньгами и какими-нибудь ценными бумагами. Антисемитизм в мелкобуржуазной среде Германии 1925 года совсем не случаен. Эти «пролетарии в белых воротничках» считали делом своей чести отличаться от настоящего пролетариата. Крупная промышленность разоряла их, юнкерство глумилось над ними, но именно к промышленникам и юнкерам стремились они всею душой. Они предавались антисемитизму с тем же увлечением, с каким следовали буржуазной моде в одежде, потому что рабочие были интернационалистами — и потому что Германией владели юнкеры, а они тоже хотели ею владеть. Антисемитизм не только утешает ненавистью, но приносит и позитивные удовольствия: объявляя еврея существом низшим и вредоносным, я утверждаю тем самым свою принадлежность к элите. И эта элита очень отличается от новейших, выделившихся по достоинствам или по заслугам, — эта элита во всех отношениях подобна родовой аристократии. Мне ничего не надо делать для того, чтобы заслужить мое превосходство, и я ни при каких условиях не могу его потерять. Оно дано мне раз и навсегда: это — вещь.

 Размышление о еврейском вопросе

Накануне Господина. Введение

Вот почему нам нужна основанная на личном участии активная демократия, а не избирательные ритуалы представительной демократии, когда пассивность избирателей раз в четыре года прерывается походом на выборы. Нам нужна самоорганизация множества, а не централизованная ленинская партия во главе с Вождем. Именно этот миф о непредставительной, прямой самоорганизации представляет собой последнюю ловушку и глубочайшее заблуждение, от которого особенно трудно отделаться. Да, в каждом революционном процессе есть экстатические моменты групповой солидарности, когда тысячи, сотни тысяч людей вместе захватывают общественные места, как это произошло на площади Тахрир два года назад. Да, есть моменты интенсивной совместной работы, когда местные сообщества ведут дискуссии и принимают решения, когда люди живут в состоянии постоянного чрезвычайного положения, взяв дела в свои руки, без какого-либо Вождя, который руководил бы ими. Однако такие моменты не бывают долгими, и «усталость» здесь является не просто психологическим фактом, но и категорией социальной онтологии. Подавляющее большинство, включая меня, хочет быть пассивным, просто положившись на эффективный государственный аппарат, который обеспечит бесперебойное функционирование всей социальной системы, а люди тем временем будут спокойно заниматься своими делами.

Уолтер Липпман писал в своей книге «Общественное мнение» (1922), что стадо граждан должно управляться «специальным классом людей, чьи интересы выходят за локальные рамки» — этот элитарный класс должен действовать как знающая машина, с помощью которой мы можем преодолеть первичный дефект демократии — недостижимый идеал «всезнающего гражданина».

Именно так наши демократии и устроены — с нашего согласия: в том, что говорил Липпман, нет никакой тайны, это очевидный факт; что действительно является тайной, так это то, почему мы, зная об этом, все равно играем в эту игру. Мы поступаем так, как если бы были свободны и самостоятельно принимали решения, при этом не только молчаливо принимаем, но даже и требуем вмешательства невидимой силы (вписанной в саму форму нашей свободной речи), которая укажет нам, что делать и о чем думать. «Люди знают, чего они хотят» — нет, не знают и знать не хотят; чего они хотят, так это хорошей элиты, вот почему настоящий политик не только защищает интересы народа — именно через него люди открывают то, что они «действительно хотят».

Накануне Господина. Введение

Тоталитаризм и политическая религия в определении фашизма

«Важнейшим элементом […]идеологии фашизма было утверждение примата политического действия, т.е. тоталитаризма как полного растворения частного в общественном, субординации связанных с частной жизнью ценностей (религии, культуры, морали, личных привязанностей и т.д. ) в публичной сфере par excellence. Таким образом, это политика, на данный момент понимаемая как форма активизма, ставящего на приложение грубой силы, а также как тяжба конфликтующих сил, для которых единственный судья — успех. Неизменным ядром фашистской идеологии являлась — и это последствие тоталитарности — концепция государства как осуществления воли к власти активистского меньшинства, стремящегося к реализации подобного мифа и собственной idée-force. “Новый человек”, о котором грезили фашисты, должен был стать порождением класса современных Платонов, желавших построить органическое и динамичное государство и считавших политику абсолютной ценностью, целью в себе. В этом отношении идеология итальянского фашизма была наиболее полным обоснованием (rationalization) тоталитарного государства (в особенности если трактовать его в терминах идеализма Джентиле), понимаемого как общество, организованное иерархически и подчиняющееся политической аристократии, легитимность правления которой основана лишь на борьбе и непрерывности ее деятельности. Фашизм был прежде всего идеологией государства — реальности, утверждаемой в его концепции в качестве фундаментальной и тотальной (totalitarian). Таким образом, он представлял собой антитезис коммунистической идеологии, которая является идеологией общества, стремясь к созданию сообщества свободных и равных людей, не имеющего классовых различий и не иерархизированного государственной властью».

В этой же статье в общих чертах изложена интерпретация фашизма как политической религии, рассматриваемой в качестве логического следствия тоталитарного мировоззрения:

«Фашистское мировоззрение породило фашистский подход к ведению политики, организации общественной жизни и в целом к постановке задач не на основании логики и убеждения, а посредством обращения к инстинкту, вере, чувству и воображению, к магнетической притягательности лидера. Фашистская группа представлялась как связанная узами веры. Будучи прежде всего верующим и борцом, фашист не выбирал и не обсуждал учение. Фашизм возник как уход от всего того, что наполняло общественную жизнь содержанием и служило ее мерилом, лишая ее тем самым романтического, мистического, героического и авантюрного измерений. Героизм, дух жертвенности, массовые ритуалы, культ мучеников, идеалы войны и спорта, фанатичная преданность вождю — все это характерные черты фашистского коллективного поведения».

На основе этой эмоциональной и экстремистской концепции я заключил, что фашизму свойственно «подчинительное по существу поведение по отношению к политике… эстетическая концепция политической жизни», проявившаяся в «трансформации политики в зрелище»:

«Отрицая материализм, полагавшийся ключевой чертой как капитализма, так и коммунизма, фашизм превозносил духовные ценности. Материализм обеих этих идеологий обеднял индивида, подчиняя его бюрократической рутине, низводя его до уровня рабочего на службе производства и станка. Воспитанный в соответствии с основанной на материальных ценностях и безразличии к политической и общественной жизни моралью среднего класса человек попадал в ловушку собственного эгоизма; он был деморализован унизительной коллективистской системой труда и задыхался в анонимности урбанизации. Фашизм же, напротив, позиционировал себя как политическое движение, возвращающее общественной жизни цвет и радость. Жизнь гражданина тоталитарного государства есть бесконечный спектакль. Фашистского “нового человека” увлекает поток упорядоченного коллективного существования: воспроизведение ритуалов, демонстрация и почитание символов, постоянные призывы к коллективной солидарности, вплоть до (по крайней мере, в кульминационные моменты) мистического слияния личности в психологическом и эмоциональном экстазе с единым целым нации и расы через магическое посредничество Лидера. Хотя некоторые из этих аспектов можно обнаружить и в других тоталитарных режимах, именно в фашизме они превозносились как идеал общественной жизни и послужили важным фактором его успеха. Единодушие масс, по сути, было основано на этих ритуалах…»

Итогом моих размышлений стала общая оценка значения фашизма в современной истории — в частности, как современного опыта массовой политики:

«Основанная на иррационализме политическая система практически неизбежно сводит участие в политической жизни — как индивида, так и коллектива — к массовому зрелищу. Пренебрежение рациональным идеализмом, способностью постигать реальность логически и потребностью человека в аргументированности, понимании низводит его до уровня клеточного элемента толпы. Как элемент толпы человек оказывается легко управляем не через обращение к рациональному, а посредством инструментов психологического манипулирования и нравственного насилия через манипуляцию сознанием, что сводит его жизнь к чистейшей поверхностности. Возбуждение фантазии и воображения, подстегивание групповых предрассудков, страхов, фрустраций, маний величия и комплексов неполноценности — все эти средства служат разрушению способности индивида делать сознательный выбор и мыслить критически. Символы, ритуалы, массовые церемонии, а равно и мифологизация общественной повседневности (“битва за зерно”) становятся единственным доступным для народных масс способом участия в политике — в качестве зрителей драмы, разыгрывающейся с их участием и над ними».

Эта интерпретация фашизма, изначально основанная только на идеологическом и культурном измерениях данного явления, далее была развиваема с учетом его организационных и институциональных аспектов. Я детально изучал историю фашистских партий и режимов, чтобы установить, каким образом, при помощи чего и с какими целями фашисты проводили в жизнь свою тоталитарную концепцию политики.

Фашизм, тоталитаризм и политическая религия

Почему я никогда, никогда больше не вернусь в Соединённые Штаты

Меня обругали на китайской границе. В Дубае мой паспорт более часа изучали три женщины в парандже, а мой чемодан был полностью распотрошён. На Филиппинах  мне пришлось дать взятку, чтобы продлить визу на несколько дней. Пересечение границ может быть нелёгким делом, особенно в странах, известных разгулом коррупции.

Но никогда более я не вернусь в США.

(Отрывок из статьи Нильса Джерсона Ломана (Niels Gerson Lohman), которую непременно следует прочесть)

Недавно один из моих лучших друзей по колледжу пережил большие неприятности на канадской границе. Он сказал, что хотел бы рассказать об этом и разрешил мне разместить рассказ на этом сайте, так что надеюсь получить его в скором будущем. Тем временем прочтите историю голландского писателя, художника и музыканта Нильса Джерсона Ломана, который после этого ужасного случая поклялся никогда не возвращаться в Соединённые Штаты. Это крайне смущает и очень напоминает мне один из самых популярных постов на этом сайте, «Почему я покидаю Америку» Майкла Филдинга (Michael Fielding).

Газета Huffington Post:

После года путешествий я запланировал последнюю короткую поездку. Я собирался съездить  на поезде из Монреаля в Новый Орлеан. В своих прежних поездках этого года я побывал в местах, где происходит действие моего второго романа.

Но эта поездка была связана с моим отцом. Он был музыкантом, играл на трубе, и любил Новый Орлеан. Он умер год назад. У меня было ощущение первой осмысленной поездки этого года. Я стремился забыть о его последних часах на смертном одре. Он тяжело болел в течение 15 лет, и его организм просто не хотел сдаваться. Это было жестокое зрелище. Я решил, что поездка в Новый Орлеан положит конец этим воспоминаниям.

По поезду проходил таможенник, задавая каждому несколько вопросов. Откуда приехали, куда направляетесь. Всё как обычно. Всем, не являющимся гражданами США или Канады, было предложено пройти в вагон-ресторан для заполнения формы.

Мой роман был ещё не окончен, но паспорт был уже полон. Заполнен красивыми штампами. Ему не понравились штампы.

Сначала таможенник увидел штамп Шри-Ланки. Он поднял брови:

— Что вы делали в Шри Ланке?

— Занимался серфингом. Путешествовал. Там живёт мой лучший друг. Он архитектор.

Таможенник перевернул страницу, по-видимому, удовлетворённый. Затем он обнаружил штампы Сингапура и Малайзии. «Что вы там делали? Сингапур и Малайзия? Это исламские страны?»

Глядя поверх меня, он взглядом спрашивал подтверждения у своего коллеги.

— Малайзия, думаю, да. Но не Сингапур. Это плавильный котёл. Очень футуристический город. Везде кондиционеры. В Сингапуре я был в основном ради еды, честно говоря.

— Ну конечно.

— Простите?

— Нет, ничего. А что насчёт Малайзии?

Я объяснил, что рейсы из Малайзии дешевле, чем из Сингапура. Что я приехал всего на несколько дней, но тоже, в некоторой степени, из-за еды. Таможенник просмотрел ещё несколько страниц, нашёл визу Йемена. Он положил паспорт и уставился на меня.

— Какого дьявола вы делали в Йемене?

— Я ездил на остров Сокотра, это не материковый Йемен. Это небольшой остров недалеко от Сомали. Совершенно особое место, его иногда называют «ближневосточными Галапагосами». Думаю, растения и животные там на 85% туземные.

В течение следующих пяти часов я был допрошен ещё дважды. Во время первого раунда, помимо прочего, я рассказал историю своей жизни, сюжет своего второго романа, сообщил имя своего издателя, название своего банка и имя своего агента по недвижимости. Вместе мы просмотрели все фотографии на моём ноутбуке и сообщения в телефоне, полученные за последние месяцы. Они записали имена всех, с кем я контактировал. К моим пиратским программам и фильмам они не проявили никакого интереса.

— Так…  каков ваш вердикт?

— У нас сложилось впечатление, что у вас больше связей со странами, с которыми у нас нет дружественных отношений, чем с вашей собственной страной. Мы решили отправить вас обратно на канадскую границу.

Меня отвезли обратно. В машине не было сказано ни слова. Это было бесполезно. Я был уничтожен. На канадской границе они сказали:

«Ещё один попался. Этот из Нидерландов».

Да, он вам попался, отлично, ковбой. Спасибо за унижение целой страны.

Канадская сотрудница посмотрела на меня с жалостью. Спросила, не нужно ли мне что-нибудь. Я сказал, что можно бы кофе и сигарету. Она отнесла мой паспорт в служебную комнату и через пять минут вернулась, с извиняющейся улыбкой, свежим штампом на паспорте, кофе, сигаретой и билетом на ближайший автобус до Монреаля.

Дамы и господа, вот во что мы превратились.

Почему я никогда, никогда не вернусь больше в Соединённые Штаты

Статья полностью здесь.

1 2 3 45